Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Хватило бы одного факта, что я пишу тебе, дружище Джон, вместо того, чтобы общаться с живыми. Но так уж получилось, что сейчас ты – самый мой внимательный слушатель. Спасибо тебе за это. Спасибо тебе вообще за все: за то, что доводил меня пьяного из ночного клуба, весело рассказывая, что завтра мы уж точно не будем нажираться до состояния «нестояния» и снимем наконец-то парочку клевых телочек, за ночные поездки по Родному Городу, за утренние звонки с вопросом «Ну че, брат, как твое чоничо?». И я думаю, ты и сейчас меня не оставишь. Кто угодно, но не ты.
Черт, у меня есть весьма хреновая привычка говорить «спасибо» людям, когда они уже особо это не воспринимают.
Так вот. Ты наверно, знаешь, что не так давно я переехал из нашего Родного Города в Москву. Почта должна же какая-нибудь у вас быть. Переехал в полной уверенности захватить мир и поработить надменных и охреневающих от собственной значимости «москвичишек», переехал знающим себе цену человеком, у которого в Родном Городе все было у ног – от бросающих восхищенные взгляды молодых девчушек до внимающим каждое твое слово друзей и партнеров по бизнесу.
А сегодня утром я два часа катался по кольцевой ветке метро. Начал с Новослободской, сделал три полных круга и вышел на Курской. И мне кажется, за это время я моргал от силы раза два в минуту. Да-да, почему-то здесь мне с трудом удается моргать. Знаешь ли, приходится чуть ли не силой заставлять себя моргать, отвлекая на данный процесс чуть ли не все процессы умственной деятельности. Не хочется же помимо всего остального сейчас столкнуться с проблемой сухой роговицы, красных глаз и похода к офтальмологу. И я сидел всегда практически на одном месте, и смотрел практически в одно место. Сначала я видел напротив себя то одного, то другого пассажира (одним из них была весьма запоминающаяся бабушка лет 60 с огненными волосами и ярко накрашенными морковной помадой морщинистыми губами), а потом напротив своего отражения в стекле обшарпанного вагона старой электрички. Потом то я понял, что весьма неприятно сидеть напротив уставившегося на тебя неморгающего бледного паренька с выражением лица миссионера-проповедника, узнавшего, что Господь на самом деле проиграл в карты нашу грешную землю. Последней сдалась бабушка, и в переполненном вагоне метро осталось одно свободное место напротив твоего старого товарища. Сначала перед моей неморгающей физиономией маячила карта метро, кривовато наклеенная каким-то приезжим гастарбайтером для такого же собрата по оружию, а потом, где-то в промежутке между оранжевой и серой веткой на прозрачной подложке я сомнул пару раз веки и увидел СЕБЯ. И че то мне НИ ХРЕНА не понравилось… ни хрена…
Не. Ну ты же знаешь, я никогда не страдал лишним весом. Даже наоборот, мои остро торчащие ребра всегда были поводом для твоих веселых шуток, а на выделяющихся «кострецах» (или как они называются, надо посмотреть в учебнике по анатомии) было больно прыгать павшим под моим природным обаянием девочек Родного Города, желающим опробовать позу наездницы. Но это уж чересчур. Острый, торчащий чуть в сторону нос, выдающийся узкий подбородок (да-да, тот, что был похож на мужественный подбородок с ямочкой Кирка Дугласа - гладиатора Спартака в старом фильме Кубрика), и два темных пятна на том месте, где должны быть глаза.
Завершенный портрет торчка-неудачника, страдающего финальной стадией некроза носовой перегородки. Добавить к этому длительное расстройство сна, головную боль, параноидальные идеи, периодически возникающие в моей башке и депрессивное состояние – черт, не закидываюсь ли я в промежутках между принуждением себя моргнуть? Как дружище Стивен Кинг, который двух книг, написанных под воздействием кокса, не помнит вообще.
Мысленно дорисовав следы белой дорожки на верхней губе у своего отражения, я вышел из электрички и основательно проржался.
Впервые после того случая в Любимом Баре Родного Города, когда ты, рассказывая мне анекдот про пастора и блондинку в туалетной кабинке, прищемил причиндалы молнией, но сохранил спокойствие и запел «Fear of the dark» нестареющего Дикинсона)) Было весело.
Я был преуспевающим заместителем генерального директора, положившим толстый член на горести и радости родной фирмы, а ты был старым добрым другом Джо, которому до самолета в Ебург было еще очень далеко…
А еще я теперь люблю полежать с открытыми глазами, свернувшись калачиком и рассматривая узоры обоев на стенке.
Я схожу с ума?
Давай же. Пошути в своем стиле, что на наркошу я походил всегда, а в стенку попялиться любят все уважающие себя солидные люди.
Черт. Кого я обманываю. Да. Да! Ты прав. Все дело в Ней.
Мне кажется я Ее теряю. А может, уже потерял. Может быть, я начал терять Ее, еще будучи там, в Родном Городе, но не замечал (не хотел замечать?) этого. Причем, ты же знаешь, всегда хочется думать в такой момент, что она, с***а, недовольна таким охрененным мужиком, - справедливым, уверенным в себе и своем будущем, делающим правильные вещи в правильное время. Такая мысль в это время успокаивает, дает силы и наполняет какой-то злой радостью… дескать, она еще пожалеет, что не оценила такого классного парня, и будет долго и горько плакать. Но, - и это будет самая злорадная мысль, - будет уже поздно.
Только вот отражение в стекле электрички не похоже на охрененного правильного мужика. И делаю я вещи, весьма сомнительные в отношении правильности. Я стал понурой, боящейся ошибиться и сделать что-то не так субстанцией, благодарно принимающей взгляды покровительственной жалости или, что намного чаще, безразличного пренебрежения в свой адрес. Своему соседу по квартире я завидую. Завидую черной завистью, потому что раньше у него было все плохо с его ненаглядной и зарабатывал он мало. Намного меньше, чем я. И тогда я ему искренне сочувствовал и помогал самоуверенными советами, что и как нужно делать, чтобы все было хорошо. Как у меня.
«Вот оно, унылое г***о», - поет Вася Обломов. Всегда мечтал, чтобы мне посвящали песни.
Вот такая я сво****. Когда мне хреновато, я хочу, чтобы у остальных было еще хуже, чтобы на их фоне я все-таки выглядел выигрышно, и стоял в дерьме лишь по пояс, в то время как остальные его с готовностью пережевывают. Даже сейчас я, настоящий эгоист, жалуюсь тебе на суровую неблагодарную жизнь, не спросив, как это, лететь вниз с десятикилометровой высоты, и молиться, вжимаясь в кресло до белизны в пальцах.
Так что, может быть, Она права. Я не тот. Я перестал быть ей НУЖНЫМ.
И от этого, черт возьми, сердце гулко отдается в груди, а сухие глаза благодарно смачиваются долгожданной влагой.
Опасность похода к офтальмологу минимальна.